Интервью, Планерка

Ринат Касимов: «Братство – это самая большая ценность»

В редакции газеты поговорили о том, что восемнадцатилетние ничего не боятся, какой отбор нужно пройти, чтобы попасть в спецназ, и что значит братство в условиях, сопряжённых с риском для жизни

Участник Первой чеченской кампании, один из учредителей Ассоциации ветеранов локальных войн Ринат Касимов производит впечатление абсолютно цельной и целеустремлённой личности. Кажется, он всегда знает, что делает. После девятого класса, в начале 90-х, когда подавляющее большинство жителей России находилось на грани бедности, он пошёл работать в пекарню и в неделю колол по 2-3 КамАЗа дров, потом стал продавцом в ларьке. Когда в Балезино прибыл первый гроб из Чечни, Ринат не мыслил своего будущего иначе, как в армии, рядом с нашими ребятами, которые выполняют задачи по борьбе с бандформированиями.

Ринат Касимов – воин по духу и по призванию, который даже в условиях смертельного риска не бросит своих товарищей. Сегодня краповик Ринат Касимов помогает таким же, как он, ветеранам локальных войн, матерям, чьи сыновья отдали свои жизни, выполняя воинский долг. Но главным для себя считает воспитание в духе патриотизма и братства подрастающего поколения.

Анна Вардугина: У нас есть обязательный вопрос. Он философский и предполагает ваше собственное осмысление своего места в жизни. Кем вы себя считаете в первую очередь?

– Мы, Касимовы, живём, главным образом, для других: стараемся поднять чужих детей, бьёмся за справедливость, поэтому я в первую очередь человек, верный своему делу, воин. Главное для меня – воспитать будущих патриотов.

Мы с Энвилем Владимировичем Касимовым выходцы из деревни Кестым. Когда-то она была очень дружной. Сложно представить, но раньше погорельцам всей деревней заново отстраивали дом, причём его ставили под крышу уже на следующий день после пожара. Конечно, и сейчас люди помогают друг другу, но уже не так быстро.

– На чём воспитывался ваш патриотизм?

– На фильмах «Четыре танкиста и собака» и «В зоне особого внимания». После выхода второй картины я начал бредить службой в десантных войсках. Это нынешние дети, подростки сидят в гаджетах, а нас с улицы домой было не загнать. Всё в войнушку играли. Зимой, например, строили крепости, кидались снежками, воображая, что это гранаты, брали с собой деревянные автоматы.

Нам было интересно заниматься спортом. Собирались человек по 15-20 и гоняли мяч, играли в пирамиду, крутили солнышко. Сейчас, к сожалению, этого нет. Единственное, мне нравится, что появляются площадки для воркаута.

– Юношеское увлечение всей этой военной романтикой, в общем, не предполагает мысли о том, что война несёт с собой и смерть. Вы думали о том, что на войне вообще-то могут убить?

– 18 лет – это тот возраст, когда ты ничего не боишься. Если у тебя в голове есть какая-то цель, ты просто делаешь всё, чтобы её достичь. У меня только такое объяснение, потому что сейчас я бы миллион раз перестраховался во время той или иной операции. А тогда мы просто шли напролом: в нас было столько энергии, столько стремления отомстить за своих, уничтожить врага! И уцелели мы только благодаря командирам, которые вовремя нас останавливали.

– Как вы оказались в горячей точке?

– Я целенаправленно шёл к этому. Во-первых, на медкомиссии меня признали годным к военной службе в любых войсках и отнесли к категории А1, потому что я занимался спортом. Причём я не только осваивал искусство рукопашного боя и поднимал штангу, но и бегал на лыжах. В составе команды Балезинского района выступал на республиканских юношеских соревнованиях, неоднократно становился их призёром. Нашими наставниками были Николай Ложкин и Леонид Волков, которые болеют за своё дело. Кстати, Николай Леонидович до сих пор тренирует ребят, и наши лыжники входят в состав сборной России.

Во-вторых, в то время шла Первая чеченская война, и в начале 1995 года в Балезино из Чечни привезли первый гроб: Константин Князев погиб от пули снайпера. Хоронили его всем посёлком. Я помню, что это событие взбудоражило всё Балезино, и для меня оно стало своего рода толчком. К тому времени, когда мне прислали повестку в военкомат, я был и физически, и морально готов к службе. У меня не возникало и тени сомнения, идти в армию или нет.

На своё счастье, перед армией, в тяжёлое для страны время, когда у людей не было денег, когда зарплату выдавали продукцией, я увидел по телевидению репортаж с участием бойца Софринской бригады, на котором был краповый берет. Он говорил о том, что, несмотря на непростую ситуацию с деньгами, они, бойцы спецназа, продолжают нести службу. У меня это так отложилось в голове, что с тех пор краповый берет не давал мне покоя.

В Балезинском военкомате я твёрдо сказал, что хочу в спецназ. В Ижевске, на призывном пункте, мне предлагали службу в срочном милицейском батальоне, в десанте, в морской пехоте, предупреждали, что команда спецназа едет на Северный Кавказ, но я стоял на своём. Больше того, я хотел служить именно там.

Татьяна Иванцова: Какие задачи выполняют бойцы спецназа?

– Спецназ работает совместно с Федеральной службой безопасности – выполняет задачи по обезвреживанию преступников. Предположим, есть информация, что в одном из домов конкретного населённого пункта находится человек, которого надо задержать. Помню, однажды мы вошли в населённый пункт, нашли дом, в котором скрывался преступник, а потом под домом обнаружили подземный лабиринт – самый настоящий схрон. Найти такой схрон было очень сложно, особенно в Первую чеченскую, и парни гибли, казалось бы, на пустом месте, когда ситуация не предвещала беды. Однажды мы искали БТР, и выяснилось, что он был зарыт в огороде.

Надежда Бондаренко: Вы помните, когда в первый раз попали под обстрел? Какие эмоции испытали, когда столкнулись с реальной угрозой для жизни?

– В первый раз мы попали под тренировочный обстрел. В Моздоке мы проходили курс молодого бойца, и на тренировках нас пристреливали. Я помню: мы спустились с сопок в карьер и шли по кромке воды, а сверху по нам стрелял инструктор. Так, чтобы пули ложились рядышком с нами. Мы должны были научиться не бояться свиста пули. Я никогда не забуду этот звук. Естественно, что от первой же пули, упавшей рядом, в штанах чуть не стало сыро.

А первую психологическую проверку мы прошли на блокпосту на границе с Чечнёй. Нашу часть подняли по тревоге, а мы ещё даже не приняли присягу, хотя уже прошли очень жёсткий отбор. Что значит пройти отбор в спецназ? Моздок представлял собой перевалочную базу, через которую проходили все призывники, отправленные на Северный Кавказ. Один призыв – это человек 500. Из нашего призыва в спецназ попали 6 человек. Пройдя такой жёсткий отбор, мы должны были прибыть в часть и принять присягу.

Так вот, нас подняли по тревоге, и мы вышли на блокпост. Тогда мне впервые выдали пулемёт – я всё проклял: я невысокого роста, а пулемёт размером с меня. На мне ещё РДшка, бронежилет и сфера – в общей сложности 40 с лишним килограммов. Причём пока мы проходили курс молодого бойца, я похудел на 14 килограммов и весил к тому моменту 64 килограмма.

Мы приехали на блокпост, рассредоточились, я поставил пулемёт на сошки – держу боевиков на прицеле, а у них был обычай провоцировать конфликт, если через блокпост, например, не пропускали автомобиль. Смотрю: они покидают блокпост и вдруг открывают стрельбу вверх. Мой палец автоматически ложится на курок, и вдруг слышу команду: отставить. Меня, кстати, так и подмывало полоснуть по боевикам автоматной очередью. Наверное, это был первый сложный психологический момент, когда мне пришлось взять себя в руки и сдержать свои эмоции. К слову, в армии я был всего недели две: 19 июня меня призвали, 24-го я прибыл в Моздок, а по тревоге нас подняли 2 июля.

– Вы помните, когда впервые столкнулись с гибелью ваших товарищей? Это не охладило ваш пыл?

– Нет, не охладило, наоборот, сделало меня ещё суровее. Первого товарища мы потеряли в начале августа 1996 года, когда начался последний штурм Грозного. Из нас, 13 спецназовцев, на выполнение боевой задачи туда должны были отправить только контрактников. Помню, что меня это очень задело. Я подал рапорт о переводе из спецназа в 1-й батальон, который в полном составе уходил в Грозный. Но замкомандира, видя мою решимость, разорвал рапорт и приказал готовиться к вылету вместе с контрактниками. Где-то за час до вылета мы услышали канонаду, причём звуки выстрелов становились всё ближе и ближе. Контрактники получили приказ «в ружьё» и ушли. Когда всё закончилось, выяснилось, что задело нашего прапорщика: ему прострелили лёгкие. Это была наша первая потеря… 6 августа как раз исполнилось 24 года с тех пор, как наш прапорщик погиб. Кстати, на его похоронах от его мамы я узнал, что был его любимчиком.

Причём за месяц до этих событий у него родилась двойня – два пацана. Мы до сих пор поддерживаем связь с ними и с их мамой, которая санинструктором прошла Первую и Вторую чеченские войны.

Сергей Рогозин: Расскажите, пожалуйста, об отношениях с местным населением. Как происходило ваше общение с местными жителями, когда вы знали, что каждый из них – потенциальный враг?

– Прямого общения с местным населением у нас не было. Мы прекрасно знали, что покупать у них даже хлеб чревато. Хотя среди населения были и люди, которые чтут законы. У чеченцев, по сравнению с нами, очень сильны традиции гостеприимства. В 1996 году в Моздоке я стал свидетелем того, как чеченцы дали денег своему земляку, просившему у прохожих милостыню. Он стоял с табличкой, на которой было написано, что ему нужны деньги на то, чтобы куда-то уехать. Чеченцы дали ему какую-то сумму, спросили, хватит или нет, и, получив утвердительный ответ, сняли с него эту табличку со словами: «Чтобы мы больше никогда не видели, как ты попрошайничаешь!» Если бы мы так же относились друг к другу, возможно, мы бы жили по-другому.

Татьяна Иванцова: Скажите, вам приходилось оказываться в таких ситуациях, когда вы уже прощались с жизнью?

– Мы просто не задумывались об этом. Задача поставлена – ты должен её выполнить. Помню, никем не замеченные, мы лежали в горах двое суток и выслеживали боевиков, которые проложили в том месте тропу. Как-то ночью – самое опасное время суток – я аккуратно ползу проверять посты, а на одном из них пацан, призванный на полгода позже меня, спит, лёжа на пулемёте. Ну, я тихонечко кольнул его ножичком в ногу, чтобы больше такого не было: незадолго до этого на одном из блокпостов из-за такого же, как он, всех восемнадцатилетних парней вырезали. Так что каждый раз, выходя на задание, ты прощаешься с чем-то или с кем-то, но стараешься не думать об этом.

Но один случай, заставивший меня всерьёз задуматься, у меня всё-таки был. Он произошёл почти перед самым дембелем. В тот день мы отмечали день рождения одного из наших пацанов: накрыли столы, веселились. Вдруг наша группа получает приказ покинуть расположение полка в боевой экипировке. Мы выходим, садимся в БТР, а нам по-прежнему весело. Подъезжаем к аулу – впереди зарево от пожара, огонь. Вдруг замечаю, что парни притихли. Оборачиваюсь – я был пулемётчиком на БТРе и следил за тем, что происходило позади него, – они уже и сферы надели, хотя до этого ехали в косынках. Понять, не могу, что происходит? А потом вижу: старенькая бабушка стоит и крестит нас и со слезами на глазах говорит: «Возвращайтесь живыми». После этого и я сферу надел. А пока смотрел на бабушку, у меня перед глазами возникла мама.

Анна Вардугина: Сколько времени вы провели в горячей точке?

– Всё время службы – без малого два года – я находился в Моздоке. Это и была наша горячая точка. Несмотря на то, что в 1996 году нас вывели из Чечни, фактически мы её не покидали, потому что мы постоянно проводили рейды вдоль границы с Чечнёй. Когда служба закончилась, меня не хотели отпускать из части, едва ли не силой заставляли подписать контракт. Но я отказался. В 2005 году я получил последнее предложение – служить в отряде спецназа Центра специального назначения ФСБ России. Генерал лично приехал и просил мать: «Отдайте бойца», но к тому времени моя жена уже была беременна, и я отказался.

– Почему за вас так бились? Чем вы были так хороши?

– Может быть, потому, что я был предан своему делу. Если нужно было кого-то сопровождать, то брали только нашу группу. Когда Ельцин прилетал на Северный Кавказ, мы стояли в третьем кольце, после «Альфы». Получается, что мы были надёжными людьми.

– Как вы квалифицируете Чеченскую кампанию? Что это? Антитеррористическая операция?

– Чеченская кампания  была не войной против определённого народа, а контртеррористической операцией. Нашими противниками были наёмники из разных стран мира.

Анна Вардугина: Как вам кажется, террористическая угроза в стране сохраняется?

– Да, она никуда не исчезла. В той же Чечне не прекращаются попытки дестабилизировать обстановку с помощью терактов. Но контрразведке и Федеральной службе безопасности удаётся их предотвращать.

– А как сами граждане могут противостоять этой угрозе?

– Бдительность, внимание, патриотизм. Жители нашей республики, к сожалению, полагают, что раз мы живём в глубинке, то теракты нас не коснутся, но ведь никто не знает, где может прогреметь. Как это обычно бывает: какие-то незнакомцы снимают квартиру, нигде не работают, выходят только по ночам, потому днём им «светиться» нельзя. И почему-то люди в основном считают, что террористы – это кавказцы, арабы или азиаты. Это ложный стереотип. Никто не задумывается о том, что организатором теракта может стать, например, продажный военный, а все эти кавказцы, арабы или азиаты – только исполнители.

Надежда Бондаренко: Вы занимаетесь патриотическим воспитанием. На что больше откликаются современные дети?

– Они сами признаются, что живут теми историями, которые мы им рассказываем, тренировками, которые мы проводим. Среди современных детей очень много добрых, достойных мальчишек и девчонок. Мои ученики служат в элитных войсках.

Анна Вардугина: Какие занятия вы проводите с детьми?

– Проводим в школах уроки мужества, вовлекаем ребят в занятия спортом, они помогают нам с Шафиком Дюкиным проводить праздник, посвящённый Дню ветеранов локальных войн. Это ежегодное событие. Оно проходит в Балезино и собирает гостей не только из Удмуртии: к нам приезжают ребята из Кировской области, из Перми, Набережных Челнов. Самые дальние гости были из Ростова. Народу всегда бывает очень много. В рамках праздника проходит выставка оружия, спецоружия, амуниции. СОБР, ОМОН, «Кречет» дают показательные выступления. У детей глаза горят при виде настоящего оружия. Два года назад «Голубые береты» – знаменитый ансамбль воздушно-десантных войск – сделали нам большой подарок: они представили в Балезино новую песню «Краповые береты», которую Юра Слатов написал за год до премьеры специально для краповиков. Были даже попытки перенести наш праздник в Ижевск.

В этом году из-за коронавируса мы изменили формат праздника: организовали торжественное мероприятие, возложили цветы и венки, а потом поехали в детский дом и провели маленькую спартакиаду. Просто здорово провели день!

– Расскажите о вашей Ассоциации ветеранов локальных войн: когда вы её создали, с какой целью?

– Это произошло совершенно спонтанно. По возвращении из армии я не сразу нашёл себя на гражданке, а в августе как раз подошла вторая годовщина последнего штурма Грозного – мы с ребятами решили встретиться. Шафик Дюкин, служивший в 101-й бригаде, Лёшка Дзюин, с которым мы служили в одной части, – нас собралось всего человек десять. Тогда же родилась идея собираться каждый год в первую субботу августа, чтобы вспомнить парней. Постепенно нас становилось всё больше. В итоге сформировался костяк из 50 человек. Мы проводили маленькую спартакиаду, без посторонней помощи устраивали показательные выступления. Даже инсценировали освобождение заложников, имитировали разрывы снарядов с помощью взрывпакетов. Наши дети, семьи и просто жители посёлка Балезино приходили понаблюдать за нашими выступлениями.

Александр Кирилин: Какие у вас взаимоотношения с другими организациями, похожими на вас: Союзом ветеранов Афганистана, Союзом инвалидов?

– Очень дружеские, я бы даже сказал, братские отношения. Совместно с «Боевым братством» города Глазова мы ежегодно проводим экзамен на право ношения чёрного берета до призывного возраста. Это очень масштабное мероприятие: кандидаты на чёрный берет приезжают не только из Удмуртии, но и из других регионов, по-моему, даже из Нижнего Новгорода были ребята. Идея проведения такого экзамена принадлежит ребятам из «Боевого братства», мы её поддержали и выступаем в качестве инструкторов – помогаем ребятам пройти трассу длиной 10 км, которая включает в себя бег с препятствиями, метание лопаток, стрельбу из пневматических винтовок и в заключение рукопашный бой. В принципе, всё то же самое, что и на краповый берет, только в более мягкой форме.

Надежда Бондаренко: Фильм «9 рота» имеет что-нибудь общее с тем, как всё происходило в реальности?

– Конечно. Могу сказать, что этот фильм пришёлся мне по душе. Мне очень понравилось, как в нём показан отбор в войска, так что потом этот коллектив становился кулачком. В нашем деле главное – кулачок. Кстати, сжатый кулак – это символ спецназа.

Сегодня мои бывшие сослуживцы живут даже в Германии, но мы вместе: мы общаемся, встречаемся, провожаем в последний путь ребят. К сожалению, каждый год кто-нибудь из наших уходит: кто-то пытается забыться с помощью алкоголя и не может остановиться, у кого-то ранение даёт о себе знать, у кого-то сердце не выдерживает. Служба в горячей точке не проходит бесследно.

Мы по-прежнему держимся очень дружно. Это плоды воспитания, которое мы получили за время курса молодого бойца. Он проходил именно так, как об этом рассказывает «9 рота», так что фактически фильм основан на реальных событиях. В том смысле, что соответствует духу того, что с нами происходило.

– Как вы работаете с ребятами, которые, вернувшись из Чечни, начали пить?

– Это самый больной вопрос, потому что ребята – в основном молодые – уходят. Бывает, что 2-3 человека за год. Как с этим бороться? Мы разговариваем с ними, убеждаем на примере тех, кто ушёл из-за алкоголя, предлагаем помощь, отправляем в госпитали и в санатории. Они держатся месяца 2-3, а потом срываются. Привлекать их к общественной работе? Привлекаем, причём они ни от чего не отказываются, но и это не помогает. Мы не можем найти способ, как им помочь.

צ Я слышала, что в армии, по крайней мере, среди тех, кто был в горячей точке, были распространены наркотики. Это так?

– Да, были, но здравомыслящие ребята их не употребляли. Начнём с того, что раньше каждому бойцу обязательно выдавали аптечку. На вид это была оранжевая коробочка. В этой аптечке находились и наркотические препараты. Её уже запретили. Если и выдают какие-то лекарства, то не такие сильные и только под запись. А раньше сильнодействующие вещества были очень доступны: промедол, морфий – что хочешь.

– Какое-то яркое событие со знаком плюс вам запомнилось за два года службы?

– Именно в армии я узнал, что такое настоящее братство. Это самая большая ценность. После того как я демобилизовался, меня не отпускали из части две недели. Я уже сдал оружие, и вдруг группа получает приказ о трёхминутной готовности. Естественно, я не мог оставаться в расположении, когда моих товарищей подняли по тревоге. Под мою ответственность мне выдали оружие, хотя не имели на это права, и я поехал со всей группой.

А когда мы узким кругом отмечали мой дембель, мне, как старослужащему, пришлось вставать на кулаки рядышком с новобранцем, который в чём-то провинился, и отжиматься вместе с ним, потому что его «залёт» – это общий «залёт». Дело в том, что у нас действовало такое правило: если офицер поймал на чём-нибудь бойца, наказание несёт вся группа.

Перед отъездом на гражданку мне устроили проводы. К слову, нас, краповиков, увозили из Моздока без формы, в обстановке секретности, чтобы никто не знал, что мы уезжаем: за наши головы давали большие деньги. Я накрыл стол за казармой, которая больше напоминала руины, потому что стены были пробиты снарядами. Все, от мала до велика, сказали мне хорошие слова. Последним встал наш прапорщик-контрактник и произнёс: «В каждом коллективе есть авторитетный человек. Для нас авторитетом является наш командир». А к тому времени мы искали командира на протяжении полутора лет: он и ещё двое офицеров и медсестра уехали на похороны и, как оказалось, по дороге попали в засаду: их сдали свои. И только мы приготовились выпить за нашего командира, как прапорщик сообщает, что как раз в тот день привезли останки наших офицеров. Получилось, что проводили и меня, и нашего командира. Это были самые печальные проводы.

Анна Вардугина: Своего сына вы готовите к армии?

– Моему сыну 8 лет. Уже два года он играет в хоккей. Занимается в спортивной школе № 2 города Глазова. Они призёры, причём пока непобедимые. Надеюсь, что у него всё сложится в этом виде спорта, и он станет таким же выдающим хоккеистом, как Александр Овечкин или Павел Дацюк, хотя в Удмуртии есть кем гордиться, например, Владимиром Каманцевым, вратарём нашей сборной по следж-хоккею.

Сын у меня молодец. Он и с моими курсантами занимается: бегает, прыгает и уже даже выезжал на стрельбище.

Вопрос УП

В прошлый раз гостем рубрики «Планёрка» был ректор Ижевской государственной медицинской академии Алексей Шкляев. Следующему главному редактору он задал такой вопрос: какие элементы здорового образа жизни он планирует внедрить с завтрашнего дня?

– Я постоянно занимаюсь спортом. Каждое утро начинаю с того, что выпиваю почти пол-литра тёплой воды. Бывает, выжму туда лимончик, положу чайную ложку мёда. Потом в течение часа ничего не ем. Иногда обливаюсь по утрам холодной водой, люблю пройтись босиком по траве, благо у меня свой дом. Потом занимаюсь на турнике, могу по груше немного постучать.

Вопрос для следующего гостя рубрики «Планёрка»:

– Как ваш следующий собеседник считает: уважают ли в нашем обществе старших?

Задание УП

Мне бы хотелось, чтобы вы написали о районных детских спортивных школах: чем они сейчас занимаются, какие направления развивают и какую получают поддержку?

27.08.2020

Автор материала:

Татьяна Иванцова

Татьяна Иванцова


Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

Свидетельство о регистрации: № У-0090

Дата регистрации – 10.06.1998

РЕКЛАМА

ПРОТИВОДЕЙСТВИЕ КОРРУПЦИИ

ОТЧЕТЫ

Учредители:

Госсовет Удмуртской Республики
Правительство Удмуртской Республики

Положение об использовании материалов сайта

Положение о конфиденциальности

Старая версия сайта